КСД: опыт организации
Лекция о Комитете солидарных действий (КСД), прочитанная Вадимом Большаковым (профсоюзный активист и исследователь рабочего движения) в 2020 году.
Образование КСД
КСД существовал с 2005 по 2009 год в Петербурге. Это было объединение активистов, иногда действующих по мандатам от своих организаций, но в основном просто физических лиц из профсоюзов и левых движений. Несколько раз к работе пытались подключиться активисты правых организаций, однако, за исключением одного либертарианца, остальные дельно не участвовали.
– Как он возник?
Летом 2005 года в Морском порту Санкт-Петербурга произошёл очередной трудовой спор. Профсоюз докеров боролся с работодателем, пытаясь перезаключить трудовой договор. На тот момент профсоюз докеров представлял собой серьёзную силу и был крупнейшей организацией в порту. Этот профсоюз возник на рубеже 80-х и 90-х годов и был организацией борющейся. Он существует и поныне, но постепенно проигрывает стратегическое противостояние с работодателем, сокращаясь и теряя влияние. В тот же период он уже начинал клониться к упадку, но всё ещё был силён.
Опыт забастовок у докеров был с начала 90-х. Например, в 1992 году хватило одной смены, чтобы заставить работодателя пойти на уступки. Время было сложное: рубль обесценивался, а порт работает с валютой и внешней торговлей, поэтому работодатели и власти вынуждены были прислушиваться к организованным докерам По мере ужесточения формальных условий проведения официальных забастовок, докеры начали применять практику «коллективных действий» – итальянскую забастовку.
– Что это значило на практике?
Например, автопогрузчики в порту, чтобы быстрее всё сделать (там сдельщина и серьёзные премии), обычно гоняют со скоростью до 20 км/ч, хотя по правилам положено 5–6 км/ч. В обычной ситуации рабочие заинтересованы работать быстрее и больше, а здесь они начали работать строго по инструкции и всем нормативам. Они также отказывались от сверхурочных – тоже одна из форм итальянской забастовки. «Мы работаем, но по правилам: медленнее и только положенные 8 часов, не больше». Они в этом поднаторели и использовали этот метод неоднократно вплоть до последних лет, что позволяло очень серьёзно давить на работодателя, хотя тот и упирался.
В Морском порту «главнейший буржуй» – это миллиардер Владимир Лисин, обладающий невероятными ресурсами, владеющий несколькими портами, а в Морском порту Санкт-Петербурга у него находятся основные стивидорные компании (компании, которые занимаются погрузкой, разгрузкой и обработкой грузов в морских и речных портах, – прим. ред.). Когда в 2005 году начались коллективные действия, Лисин упёрся и настроил ситуацию так, чтобы не идти на уступки.
Итальянская забастовка длилась неделями. Пресса давала разные отклики, некоторые газеты и телевидение освещали события полувраждебно. Администрация порта скупила на несколько месяцев все свободные рекламные места в газете «Метро». «Метро» тогда ещё не была цветной, но поднялась она именно в ходе этого противостояния с докерами; видимо, на это были отданы миллионы. Как мы это узнали? Мы сами попытались разместить там статейку в поддержку докеров и выяснили, что это возможно только на правах рекламы, а это бешеные деньги, которых у наших профсоюзов не было.
Докеры оказались в ситуации, когда работодатель упёрся. Это был июль-август 2005 года. Стали портиться отношения с городскими властями. Например, есть путепровод у Автово, где железная дорога и объездные пути идут к порту. Туда регулярно шли составы с грузом. Из-за итальянской забастовки там образовались заторы, часовые и многочасовые. Юго-западная часть проспекта Стачек пересекает эти железнодорожные пути. Проблема стала настолько серьёзной для городских властей, что позже они выстроили путепровод над железной дорогой для транспорта.
В 2005 году моя знакомая предложила: «Давай попробуем объединить активистов». Я согласился и связался с профсоюзными деятелями, а она вышла на левые организации. Со стороны левых были МГРД (Марксистская группа «Рабочее действие», выпускали газету «Рабочая демократия», – прим. ред.), ДСПА (Движение сопротивления им. Петра Алексеева, – прим. ред.) во главе с Дмитрием Жванией, а также отдельные активисты-одиночки. Из профсоюзов подключились:
- Профсоюз локомотивных бригад железнодорожников (существует до сих пор под названием Межрегиональный профсоюз железнодорожников (МПЖ), но влачит жалкое существование),
- Профсоюз рабочих Водоканала,
- Профсоюз ТЭК (отопление, горячее водоснабжение), где я был представителем,
- Профсоюз рефрижераторного депо «Предпортовая».
(последние два профсоюза уже не существуют),
А также профсоюзы летчиков, бортпроводников и авиадиспетчеров (они участвовали на начальном этапе). Активно помогала нам Общественная организация «Петербургская ЭГИДА» с её сильной группой профсоюзных юристов.
Активисты левых организаций и профсоюзов собрались и стали думать, как помочь докерам. Родилось несколько идей:
1. Созвать пресс-конференцию и заявить о поддержке докеров со стороны профсоюзного движения. Открыто политических заявлений делать не стали.
2. Предпринять меры по нарушению коммуникаций порта.
3. Провести митинг у порта с участием профсоюза докеров.
На пресс-конференции представитель профсоюза Водоканала пошел ва-банк – его никто за язык не тянул – и заявил: «Будем отключать порт от воды». Его поддержал представитель профсоюза железнодорожников: «А затем мы заблокируем железнодорожные пути».
Это произвело фурор среди журналистов. Новость мгновенно разошлась по прессе. На самом деле мы не собирались ничего такого делать – у нас просто не было на это сил. Но он ляпнул, и нам пришлось предпринимать первые шаги.
Мы решили организовать телефонную и факсовую блокаду порта. Администрация восприняла это как начало реальной блокады. Одна активистка достала внутренние телефоны и факсы управленческих контор порта. Мы распределили эти номера между собой и начали кампанию: туда, где были факсы, мы круглосуточно отправляли тексты законов о профсоюзах и Трудового кодекса. Просто отправляли-отправляли, без остановки. Это продолжалось двое суток.
На вторые сутки в конторах началась паника: растрёпанные секретарши бегают по кабинетам в поисках факсовой бумаги – всю её израсходовали. Начальники хватаются за сердце, вдыхают нашатырь, потому что не могут принять ценные договоры и документы от контрагентов порта. А ведь это новые сделки! Вся контора была серьёзно взвинчена. К тому же они думали: «Ага! А потом они нам ещё и свет отключат, и воду».
Пока мы проводили эти акции, параллельно шли неспешные переговоры между докерами и работодателем. Было совершенно непонятно, придут ли они к какому-либо положительному результату. Тогда мы решили провести митинг. Разбросали листовки по предприятиям с информацией о митинге в поддержку докеров.
Поскольку нам никто не собирался согласовывать этот митинг – а мы это прекрасно знали, потому что ситуация уже вышла на политический уровень (порт – стратегическое предприятие, по сути, государственная граница, а тут какие-то «засранцы» снаружи пытаются мешать, и довольно успешно) – мы договорились с депутатом Госдумы, руководителем РКРП (Российская коммунистическая рабочая партия – прим. ред.) Виктором Тюлькиным. Он должен был провести митинг в форме встречи депутата с избирателями.
Солидарные профсоюзы скинулись деньгами, мы арендовали два автобуса и раскидали листовки, в которых объясняли, что автобусы два часа будут курсировать от станции метро Балтийская до порта и обратно, чтобы подвозить и увозить людей. Разумеется, об этом узнали и работодатель, и власти. У них тогда ещё не было настроя пресекать всё силовыми методами, поэтому они вынуждены были наблюдать, как мы шумно собираем людей у Балтийской. Собиралась группа человек в двадцать, один из нас вёл её к автобусу, подъезжал второй… В итоге на митинге у порта собралось несколько сотен человек. Это, конечно, тоже произвело на администрацию очень нервирующий эффект, и переговоры стали вестись гораздо интенсивнее.
Мы стали думать, что сделать дальше, и решили собрать активистов, поехать к конторе порта и заблокировать вход – просто всей толпой зайти и закупорить его собой. Начальники, они ведь как и все русские люди – пока жареный петух в задницу не начнёт клевать, суетиться не будут.
И вот представьте, буквально накануне вечером, перед нашей акцией, они договорились. Один из лидеров профсоюза звонит мне и говорит: «Вадим, всё отменяйте. У нас всё прекрасно».
А я отвечаю: «Куда отменять? Завтра с утра люди уже едут к вам. Что значит “отменяйте”?»
Поговорили довольно жёстко, товарищ был вспыльчивый. В конце концов позвонил председатель профсоюза, и мы договорились, что мы всё равно приедем, потому что люди предупреждены и отменить уже ничего нельзя. Но встречаемся мы на стадионе рядом с портом: докеры выходят к нам, рассказывают, к чему пришли, благодарят, и мы устраиваем братание.
Эта мысль пришла в голову мне. Вы знаете, что такое братание? Если по школьным учебникам вы знаете, что такое профсоюз, то должны знать и про братание в Первую мировую войну – когда сами солдаты без оружия выходят из окопов, русские и немцы. Они не убивают друг друга, а выходят, пьют водку, разговаривают, знакомятся. Это было сильным психологическим фактором разложения армий во время революции. И мы подумали, что братание может иметь смысл и здесь.
Представьте: несколько десятков наших активистов и докеров в обеденный перерыв, потом ещё два наших автобуса приехали… Всего собралось около сотни человек. И мы начали обниматься, хлопать друг друга по плечу, жать руки. Я впервые в жизни в этом участвовал, и все остальные тоже. И я вам скажу, когда начинают ныть рука и плечо, когда ты устаёшь от этих рукопожатий, ты начинаешь совсем по-другому смотреть на происходящее. Это живые люди. Ты понимаешь, что ты их поддерживаешь, и они тебя благодарят. Этот телесный контакт оказывается очень важен. Я раньше даже не подозревал.
Поэтому сегодня братание однозначно имеет смысл записать в арсенал рабочего действия.
– Сколько продолжалась тяжба с портом?
Сама активная фаза поддержки длилась где-то месяц или полтора. За это время мы, помимо прочего, распространяли листовки по городу и у станций метро. Также мы выпустили специальный, большой номер газеты ПрофТЭКа, редактором которой был я. Весь этот спецвыпуск был посвящён борьбе докеров. Кроме того, мы подготовили хлёсткий материал против журналиста газеты «Метро» Алексеева. Он был немножко горбатый, и мы решили «присвоить» ему орден Сутулого – за то, что он, не разгибая спины, горбатится на работодателя. Конечно, никакого ордена не сделали – фантазии не хватило, да и с деньгами были проблемы.
КСД ещё не было. Была просто временная группа активистов.
– А эта группа с какой частотой встречалась?
Встречались мы где-то два-три раза в неделю. Сначала у меня дома, потом в разных местах, в том числе в кафе. А уже после победы с докерами у некоторых ребят, в основном у леваков, появилась идея: «Давайте создадим что-то постоянное». Мы сначала сомневались, но потом решили попробовать.
Стали собираться на Гороховой, 7. Там в пустой квартире, которая числилась офисом профсоюза «Независимость» (с него я когда-то начинал), мы и обосновались. Собирались там вплоть до 2009 года. И вот, в конце сентября или начале октября 2005-го, мы собрались и решили: «Ну, давайте попробуем. – А как называться будем? – Ну, Комитет солидарных действий».
Хотя не сразу к этой идее пришли. Если бы не было успешного результата поддержки докеров, никому бы и в голову не пришло создавать постоянный комитет. Сомнения оставались даже после этой победы.
Но через несколько лет, когда КСД организовал много разных акций, авторов у этой истории оказалось очень много. Все считали: «Это я автор»! Каждый говорил: «Ну, я-то приложил к этому руку!». И это хорошо: у хороших начинаний всегда много авторов. А у плохих – ни одного. Это один из признаков успешности дела.
Устройство КСД
С того момента мы стали думать, как выстроить работу внутри комитета. Решили:
1. Никакого начальства. Это площадка для разных организаций и платформ. Начальство только всё испортит.
2. Решения принимаем не большинством голосов, а консенсусом.
3. Фиксированного членства нет. Сегодня тебе не актуально – не приходишь, не участвуешь, и твой голос не учитывается. Приходят только заинтересованные.
4. Делаем только то, о чём договорились вместе. Если хочешь делать что-то отдельно – делай, но это уже не под эгидой КСД. КСД – это только сообща.
Сомнений сначала было очень много. Ребята из МГРД говорили: «Да это бред вообще полный! Бред сивой кобылы! Как вообще без демократического централизма?». А КСД просуществовал четыре года и довольно успешно. Так что как одна из форм взаимодействия – без административного давления и с принятием решений консенсусом, единогласно. Этот анархический принцип, оказывается, в некоторых структурах вполне эффективен и жизнеспособен.
– Как вы выстраивали работу с профсоюзами?
По своей структуре КСД была общая площадка, куда входили отдельные члены от разных организаций (см. рис). Участвовали они явочным порядком, не более. Статус у нас был неформальный – без юридического лица. Деньги собирали по необходимости, просто «пускали шапку по кругу». Скидывались сами, но все были нищие, суммы были ничтожные. А вот профсоюзы могли серьёзно финансировать конкретные акции, когда были в них заинтересованы или из доверия к комитету.
Членство было по факту участия, как я уже говорил. Вместо руководства у нас был координатор – человек, который напоминал о дате и месте сбора, а также формировал повестку из вопросов, которые накидывали участники. По этой повестке решали, по каким пунктам будем работать. Координатор же отвечал за основную связь с профсоюзами – это был я.
Поскольку мы были заинтересованы в решении практических вопросов помощи профсоюзам, у нас был принцип: помогать именно борющимся профсоюзам. Не вообще и не по отдельным случаям вроде «меня уволили» – с таким мы не работали. Мы работали только с коллективными проблемами. И более того – только если сам профсоюз открыто противостоял работодателю.
Именно потому, что мы принимали решения единогласно, нам удавалось уходить от политических платформ. Как только мы впустили бы политику – всё развалилось бы к чёрту. Все четыре года нам удавалось этого избегать.
Наш комитет помогал всем профсоюзам в Петербурге и области, которые проявляли активность. Нам было плевать на их принадлежность – помогали и организациям ФНПР (Федерация независимых профсоюзов России, – прим. ред.), бывшим государственным, «советским», где были активные ячейки, и свободным профсоюзам, возникшим в постсоветский период (ВКТ – Всероссийская конфедерация труда, КТР – Конфедерация труда России, – прим. ред.), и разным «диким» профсоюзам, не входящим в ассоциации, и «Соцпрофу», который тогда возглавлял Храмов.
Мы выработали определённую технологию, но, к сожалению, в идеале её почти никогда не удавалось реализовать:
1. Поступал запрос от профсоюза.
2. На очередной сбор комитета приходил представитель профсоюза и говорил: «Ребят, у нас проблема». Или же я, как координатор, приносил либо письменное обращение, либо устно излагал ситуацию.
3. Затем мы обсуждали эту ситуацию и принимали решение – вписываемся мы или нет.
Анализ ситуации включал в себя не просто разговор, а обязательную работу в интернете, поиск данных в СМИ, разговор с держателями информации – лидерами профсоюзов или активистами. Мы старались глубоко вникнуть: как работает организация, каково её финансовое состояние, что с увольнениями и так далее.
4. Далее мы вместе с представителем профсоюза вырабатывали план действий.
Причём эти планы – не просто провести пикет или митинг, ведь толку от этого почти нет. Мы старались выстраивать целые кампании профсоюзной солидарности по нарастающей. Начинали с пикетов или листовок, повышая активность вплоть до забастовки вместе с членами этого профсоюза. Делали то, что реально заставило бы работодателя понервничать или нанесло бы ему ощутимый вред.
В 2006 году на одном из наших профсоюзных форумов мы подписали Соглашение о солидарных действиях. Его ратифицировало больше тридцати человек примерно от двадцати профсоюзов. В нём был чёткий перечень обязательств для подписавших:
1. Представитель профсоюза должен информировать свой профком о ситуации у коллег и выпускать материал для своих членов.
2. Коллективно обсуждать и выбирать те акции солидарности, в которых члены профсоюза готовы участвовать.
– А как проходила оценка запроса? Были ли критерии?
Формальных критериев не было. Мы обсуждали саму ситуацию. И, кстати, чаще всего приходили к выводу, что уже поздно. Но всё равно вписывались. Понимаю, что это выглядит странно. Но был в этом и плюс: мы начинали с минимальным опытом совместных действий, а каждая новая ситуация становилась для нас новой площадкой для «тест-драйва», для набора опыта. В итоге, несколько наших активистов стали в глазах журналистов экспертами по рабочему движению. Им звонили за комментариями по любым конфликтам, и КСД регулярно появлялся в СМИ, что для рабочего движения очень важно.
– А если, допустим, из девяти человек пять – за вписаться, а четверо – против?
Если четверо против, то они просто не участвуют. Пятеро смотрят, смогут ли они сами это потянуть. Бывало, что говорили: «Ладно, не берёмся».
– То есть, была опасность, что внутри КСД возникнут несколько разных групп, участвующих в разных акциях?
Такого не было. Лишь один раз часть КСД поддерживала бастующий профсоюз (кажется, «Форд»), а другая часть в то же время проводила пикет на общую социально-экономическую тему. Но мы при этом не спорили. Вплоть до 2009 года у нас не было принципиальных разногласий, угрожавших единству действий.
3. Определять, какую сумму они готовы выделить на поддержку.
Ценность этого соглашения была в том, что мы расписали солидарность не на словах («Мы – за!»), а в конкретных действиях.
5. Затем проведение акции или кампании – обязательно с участием члена профсоюза, который сделал запрос. Если он не приходил – мы не проводили. Принцип был жёсткий: «Ребят, это кому надо? Мы к вам пришли или вы к нам?»
6. В конце анализ результатов после каждой акции или кампании на собрании КСД и выводы на будущее.
Но это идеальная картинка. На практике получалось хуже, и об этом чуть позже.
За 4 года работы у нас получилось провести примерно 30 акций (публичных мероприятий или непубличных, вроде факсовой блокады или SMS-атак; считались только коллективные действия). Сформировать ядро КСД – из 10–15 постоянных участников, хотя переменный состав – около 100 человек, которые то приходили, то нет. Но больше 30 человек никогда не собиралось, обычно – 8–15. На некоторые акции, например, на первомайскую демонстрацию, выходило до 600 человек (пока действовал КСД). Для нас это была огромная цифра, потому что до нас свободные профсоюзы на первомайские демонстрации не выходили. Мы впервые попробовали в 2006 году, и с этого всё пошло. Всего участвовали 12 профсоюзов и 8 политических групп. Сотни публикаций в СМИ…
Опыт КСД пытались перенять в других городах. Организационных попыток было только две. Например, хотели собрать комитет в Сургуте (там был профсоюз ВКТ), в Москве пытались организовать левые. Приезжал Батов на консультацию, спрашивал, как мы работаем, что лучше сделать, но почему-то не решился или попробовал – не пошло. В общем, не вылилось ни во что реальное. По большому счёту, и наша была неудачная.
– Почему тогда у вас не задержались правые? Вы же упомянули националисты-социалистов и прочих.
Нет, я имел в виду скорее либералов и демократические организации. Правые, например, ДПНИ (Движение против нелегальной иммиграции – прим. ред.) как-то выходили на нас, но мы не захотели с ними взаимодействовать. Были либералы, например, Республиканская партия (ПАРНАС – Партия народной свободы Вл. Рыжкова, – прим. ред.) – но их питерская организация была неадекватной. Проблема в том, что рабочее движение в их повестке всегда было на периферии. Для них важнее интересы собственников, личная собственность, гражданские права. В каких-то правозащитных вопросах с ними можно было договориться, но мы работали на улице, в цехах, с рабочими. А правым это было неинтересно, и это для меня стало большим разочарованием. Я сам тогда позиционировал себя как правого, то есть либерала и антисоветчика (я и сейчас антисоветчик, но уже как умеренный левый). Мне тогда было важно, чтобы у профсоюзов не сложилось впечатление, что «красные собрались». Профсоюзники с практикой настороженно относятся к любым политическим инициативам. Я пытался немного «оттягивать» позиционирование КСД вправо.
Но левые – какими бы они ни были, даже упёртые сталинисты из РКРП (они себя так позиционировали) или их молодёжное крыло РКСМ(б) (Российский коммунистический союз молодёжи (большевистский), - прим. ред.) – с практической точки зрения были прекрасными ребятами, которые держали слово. Для меня тогда стал важен принцип: ты можешь быть любых взглядов, но если вписываешься в общее дело и отвечаешь по обязательствам, я с тобой работаю. За это меня называли всеядным и беспринципным. Возможно, справедливо, но я действовал как прагматик.
Профсоюзники относятся к политическим вопросам как к камню на дороге, который может развалить всю телегу. В профсоюзе состоят люди разных взглядов, и как только он выбирает какую-то платформу – это сразу испытание на прочность. Тогда, 15 лет назад, профсоюзники вообще не были готовы выходить на политическую повестку. Сейчас многое изменилось, начинается осознание, что без неё не обойтись, но это отдельная тема.
Возвращаюсь к плану действий. Проводили техническую подготовку: буквально расписывали, кто что делает, откуда берутся деньги, кто покупает ткань для плакатов, фломастеры, клей – все технические вопросы решали вместе.
Арсенал коллективных действий
Арсенал коллективных действий – методы, публичные и непубличные действия, которые можно делать коллективно. Приведем наши «классические» акции:
Пикет. Часто активисты его не любят, потому что чувствуешь себя как клоун. Однажды на пикете появились пропутинские активисты в заячьих масках. Мы обычно их отгоняли, но тут они попали в кадр: все стоят с плакатами, а рядом «зайцы» с дурацкими мордами. Было стебово, но нам не понравилось.
Мы старались делать пикеты, на которые нельзя было не обратить внимания. Например, использовали шум – свистки. Несколько десятков человек со свистками и маленькими плакатами. В 2007-м во время блокирующей забастовки на Петербургском почтамте переговоры с гендиректором шли под аккомпанемент: на улице стояли двадцать человек и свистели. Я был на переговорах: мы сидим в кабинете с окнами во двор, а такой шум стоит, что по глазам «противной стороны» видно – это реально давит на мозги. Психологическое воздействие: понимание, что что-то происходит, а ты не можешь это контролировать или заткнуть уши. Оказывается, и так можно действовать.
Ещё пример: во время 27-дневной забастовки на заводе «Форд» мы пикетировали дилеров, продающих их машины. У нас был график, за день успевали пройти до пяти точек. Представьте: к красивому стеклянному магазину выходят человек сорок с плакатами и свистками, курсируют у входа, орут. Потенциальные покупатели подъезжают, смотрят – и уезжают. А пару раз дилеры, узнав о готовящемся пикете, просто закрывали торговлю на день. Так что это тоже срабатывало.
Митинг. Традиционная форма, но мы её оживляли. Однажды, например, набрали старую обувь, сделали чучело «буржуя» (уже не помню, против кого именно). После митинга у Финляндского вокзала раздали эту обувь участникам и предложили торжественно забросать чучело ботинками. Получилось очень здорово – и картинка, и весело. Правда, потом пришлось попотеть – тащить мешки с этой обувью на помойку.
Желательно, чтобы в каждой такой акции была изюминка. Людям нужна «движуха-веселуха», а не просто прийти и с серьёзным лицом послушать, как всем плохо – они и так это знают. Принять резолюцию? Да кому она нужна, её всё равно никто не исполняет. Нужно, чтобы человек пришёл и смог поучаствовать, прикоснуться к общему действию. Это такое образное братание.
Демонстрация. На первомайскую демонстрацию мы собирали людей, шли до Исаакия. Дальше была «маёвка» – садились на автобусы, машины или шли пешком – и ехали на окраину, в лесопарковую зону у метро Дыбенко. Туда с утра выезжала группа организаторов, готовила место. Приезжали мы, братья и сёстры, человек пятьдесят. Шашлыки, выпивка, немного… хотя со временем люди вошли во вкус, стали напиваться заранее, и это было самым неприятным обстоятельством.
В программу обязательно входила дискуссия на актуальную тему. Например, когда начались проблемы со штрейкбрехерами – работодатель активно вписывал их во время забастовок, а мы не знали, что делать – мы обсуждали: можем ли мы противостоять им силовым способом? Можем ли «наказывать кулаком»? Дискуссия шла активно и бурно. К единому мнению так и не пришли: большинство сказало, что в принципе «за», но «время не пришло», поэтому от этой идеи отказались. Кто знает, может, если бы тогда согласились, я бы сейчас в тюрьме сидел. Некоторые левые группы обращались к нам с очень «интересными» предложениями (например, во время забастовок на «Форде»), которые были бы очень эффективны, но влекли серьёзную уголовку. Мы передавали такие предложения профкому, а они отвечали: «Нет, спасибо, такая помощь не нужна». На этом всё и заканчивалось.
Демонстрация и «маёвка» проходили под контролем организаторов. У каждого организатора была повязка, его представляли всем, озвучивали правила – это хорошо дисциплинировало. За четыре года у нас не было ни одной драки, хотя народ в конце мог напиться серьёзно.
В 2008 году мы устроили на маёвке соревнование по армрестлингу. Профсоюзы скинулись, купили три приза: микроволновку, хороший электрочайник и что-то крупное на первое место. К соревнованию готовились за месяц, профсоюзы выдвигали кандидатов, кого-то уговаривали, кого-то «обязывали по партийной дисциплине». Набралось с десяток участников, прошло очень весело и шумно. Опять же – нужна движуха.
Пикетная очередь. Теперь о новациях. Кроме маёвки, мы придумали кое-что ещё. Помните дурацкое название – «цепочка одиночных пикетов»? Устойчивого названия так и не появилось. Смысл в чём? Пикет – это 5, 10, 100, 500 человек. На Западе бывают пикеты на десятки тысяч – это страшная сила. У нас в лучшем случае сотни. Но есть ещё одиночный пикет – о нём не нужно уведомлять власти, человек просто вышел и стоит. Это абсолютно законно (хотя сейчас за это задерживают). Потом придумали «пикетную очередь» – власти до сих пор не знают, что с этим делать.
А мы сделали вот что. В конце 2005 года (мы были новаторами) мы изучили закон о публичных мероприятиях (ФЗ-54) и обратили внимание, что «участник одиночного пикета» и «организатор одиночного пикета» – это могут быть два разных лица. Законодатели не объединили их чётко в одном лице, и текст закона это позволял. Я сказал: «Давайте я буду организатором двадцати одиночных пикетов. Сразу». И мы сделали.
В чём фишка? Здание Водоканала находится на пути движения машин «смоленских начальников» (мэра, губернатора). Там был конфликт: работодатель пытался выселить профсоюз из его законного помещения. Мы предложили профсоюзу провести бесконечный профком – заседать круглые сутки, взяв с собой еду и обеспечив туалет, чтобы физически занимать помещение.
А мы в это время вышли на одиночные пикеты, расставив людей с расстоянием 10–20 метров друг от друга. Каждый пикетчик действовал формально самостоятельно, а я был организатором для всех сразу. Когда приехали менты (а они приехали быстро – рядом магистраль и управление ФСБ), они начали описывать плакаты, а у нас двадцать человек были растянуты на полкилометра!
Представьте: едешь по дороге в Смольный, мимо проезжает общественный транспорт, и один за другим мелькают пикеты – один, второй, третий, пятый, десятый… Водители и пассажиры начинают вчитываться в плакаты. Люди с остановок подходили, разговаривали, потихоньку собирался народ. Мент устал переписывать, вызвали подмогу. Тогда вышел замгендиректора Водоканала и сказал: «Хватит, ребят! Вы слышите, уже звонят из Смольного! Мы уже ведём переговоры с вашим профсоюзом». Мы позвали председателя профсоюза Сергея Брюховиченко (они как раз заседали в профкоме), и прямо при нас он договорился с замом о переговорах по помещению. Так мы смогли этой, казалось бы, безобидной, но грамотно выстроенной акцией добиться сохранения профкома в его помещении.
Такую же фишку мы использовали и в другой раз, у Питерского почтамта, но тогда нас повязали. Меня как организатора оштрафовали на тысячу рублей – судья решила, что один организатор = одно мероприятие. Это её право так трактовать. Тысячу я, естественно, не заплатил, и все участники тоже.
Телефонная и факсовая атака. Факсовая блокада заключалась в том, что мы постоянно занимали факсовый канал, выбивали у них всю бумагу и лишали возможности вести деловую активность. Телефонная атака – десятки людей одновременно распределяли между собой номера и тупо, постоянно набирали их по два часа подряд.
Например, 14 февраля 2007 года, во время предупредительной забастовки на «Форде» (которая потом вылилась в 27-дневную), мы организовали одновременно:
1. Митинг солидарности во Всеволожске (приехали на автобусах, устроили братание и совместный митинг в обеденный перерыв).
2. Постоянную телефонную атаку, с которой даже АТС (автоматическая телефонная станция, – прим. ред.) завода не справлялась – им было сложно выйти в город.
Не скажу, что это была супермощная атака, но работодатель её чётко заметил – об этом профсоюзники потом передавали.
SMS-атака. Представьте: есть личные телефоны мастеров, инженеров или других «злодеев», по мнению рабочих. Кто-то (не профсоюз, конечно – какие-то неизвестные хулиганы) передаёт эти номера «хулиганам». И те начинают круглосуточно слать SMS: «Ты там что, против рабочих? Давай увольняйся, будет хуже». Прямых угроз не было, но такая ерунда приводила к тому, что у этих людей, как правило, было два телефона – личный и рабочий. Рабочий нужно держать включённым, но из-за сообщений, особенно ночью, приходилось его выключать. Жена говорит: «Выруби, дай поспать!». А ему пишут – то ли начальник, то ли «солидарные товарищи».
Антирекламная кампания. Был любопытный опыт в 2008 году во время конфликта в рефрижераторном депо «Предпортовая». Там шли массовые сокращения без согласования с профсоюзом. Кем-то была сделана специальная листовка с текстом, составленным по рассказам «неизвестных хулиганов»-рефрижераторщиков.
«Хулиганы» знали, где живёт начальник, и забросали этой листовкой все квартиры соседей в его доме и соседних домах, а также разложили в соседних магазинах. Да, вместо «Иванов Иван Иванович» были настоящие ФИО и, конечно, фотография. Не знаю, кто это сделал, но в общем это помогло.
Профсоюзники начали забастовку, которая длилась 2–3 месяца. После появления листовки начальник депо, по слухам, сидел в квартире и не высовывался. Говорили, что он «заболел» – возможно, «дипломатической болезнью» . В результате забастовки и давления «хулиганов» рабочие победили. Правда, потом работодатель всё равно отыграл своё. Во всех этих историях, кроме случая с докерами, работодатель в итоге брал своё. Но это было уже выше наших сил – у одного профсоюза, как правило, не хватало драйва дальше сопротивляться.
Есть другой пример. В 2007 году на Таганрогском автомобильном заводе возник молодой профсоюз, вступивший в МПРА (Межрегиональный профсоюз работников автопрома, - прим. ред.). Работодатель не только не признавал профсоюз, но и саботировал его легализацию. Когда профсоюз принёс учредительные документы, секретарь отказалась их принимать, ссылаясь на запрет работодателя. Отправили по почте – секретарь не стала забирать почту. В итоге профсоюз так и не получил официального статуса. Даже в суде представитель работодателя заявил: «Они не обращались. Где документ?». И профсоюз проиграл суд.
Я не знаю точно, как они решили тот юридический тупик. Возможно, им всё же удалось что-то предпринять, потому что в итоге ситуация сдвинулась. Но больше года они не могли добиться простого признания профсоюза работодателем. Это показывает, что законы сами по себе часто не работают.
Более того, на активистов начались нападения: председателя профсоюза просто избили, то же самое произошло с другим активистом. Остальные, выходя с территории завода, замечали слежку – возможно, готовились новые избиения.
Естественно, они обратились в свой профсоюз – МПРА. Активисты МПРА, в свою очередь, вышли на нас с вопросом: «Можно как-то помочь?». Мы стали думать. Перед нами – ТаГАЗ, работодатель, который ведёт себя как откровенный преступник. Причём не тупой, а умный, креативный и активный. И находится он за тысячу километров. Что можно сделать?
Решили собрать списки всех дилеров ТаГАЗа по стране. Оказалось, таких магазинов около трёхсот. Мы составили список и начали еженедельную рассылку наших листовок («Надёжен ли ТаГАЗ?» и «С ТаГАЗом работать опасно»). Третью листовку так и не дописали, потому что активисты МПРА свою часть солидарности затормозили, не стали её дописывать. А у нас был принцип: мы не делаем всё за вас. Мы помогаем, но вы тоже должны действовать. А они фактически перестали.
– Почему?
Это отдельный вопрос, не буду сейчас углубляться. Связано с тем, что лидеры МПРА выстраивали приоритеты исходя из сиюминутных соображений и легко отказывались от договорённостей с солидарными организациями, в том числе с КСД. Просто потому, что им вдруг казалось, что сейчас важнее другое. «Извините, ребята, у нас всё изменилось».
В итоге мы, очень сильно вписавшись в эту работу (поиск информации, написание текстов, организация рассылки), провели всего две рассылки с интервалом в две недели. Представьте: в итоге около десяти официальных email-адресов дилеров были заблокированы – им пришлось менять почтовые ящики. Несколько из них даже написали нам с вопросом: «А вы кто такие?». Мы не стали продолжать диалог, потому что кампания была остановлена.
Оказалось, что даже такая точечная информация, направленная деловым партнёрам, может привести к серьёзным последствиям. Каким-то образом, возможно, через Сергея Пенчукова (председатель первичной профсоюзной организации (ППО) МПРА завода ТагАЗ – прим. ред.) руководство ТаГАЗа узнало о нашей кампании. И они внезапно оказались в ситуации, когда со всей страны их деловые партнёры начали задавать вопросы: «Что у вас там происходит?».
Если работодатель попадает в ситуацию, когда его деловые партнёры предъявляют ему претензии, он может стать в десять раз внимательнее к факту существования профсоюза или организованных работников. В этом мы убедились на личном опыте.
Мы также сделали листовку для чайной фабрики «Невские пороги» в посёлке Свердлова. Там был достаточно активный профсоюз, и когда началась серьёзная борьба с работодателем, мы выпустили листовки, в которых, со слов рабочих, описали антисанитарные условия на производстве. Распространяли их в торговых сетях, в чайных отделах. На листовке был призыв: «Проверьте эту информацию», и указаны телефоны самой компании. Бабушка берёт пачку чая – из неё выпадает листовка, она подбирает и уносит с собой. В итоге компания была вынуждена посадить специального человека на телефоны, чтобы «отбривать» звонки возмущённых жителей. Опять же – мы снаружи заставили их на себя реагировать и замечать.
– Какая конечная цель работы профсоюза? Каждый раз по копеечке отжимать у работодателя и мириться со всем остальным, или перейти к общественно-экономической формации, которая прекратит эти гонения?
Для профсоюза как организации сиюминутных интересов переход к коммунизму не актуален. Но сама логика классового противостояния – и в XX, и в XXI веке – неоднократно приводила профсоюзы к коммунистической платформе. Они сами выбирают этот путь и идут по нему. Другое дело, что лично я могу считать коммунизм нереальным или не таким, как его представляют, – но это уже десятое. Люди могут прийти к коммунистическим идеалам, и профсоюз может работать на этой платформе.
Взять, к примеру, ВФП (Всемирная федерация профсоюзов, – прим. ред.), созданную советскими профсоюзами. Она стала довольно бюрократизированным объединением профсоюзов соцстран Восточной Европы и Китая. Когда в 1995 году советские профсоюзы вышли из ВФП, они заявили об уходе с классовой платформы. ВФП ушла в пикé – она привыкла к финансированию из советского бюджета. Но при этом в неё входят мощные профсоюзы Филиппин, Греции и других стран. Сейчас в ВФП около 90 млн членов, а в МКП (Международная конфедерация профсоюзов, – прим. ред.) – около 200 млн. Это реальная конкурентная сила.
– Как вы, имея либеральные взгляды, пришли к защите прав трудящихся, в то время как другие либералы не могли присоединиться?
Есть слово, которое точнее всего меня описывает – рабочист. Я сам из рабочих, работал шесть лет под землёй в Метрострое, ещё в конце 80-х организовал и забастовку, и профсоюз. С тех пор я постоянно занимаюсь профсоюзами и рабочим движением.
Мои взгляды менялись: начинал как прямой анархо-синдикалист (хотя мы считали себя марксистами, у нас была своя специфическая теория социала и профсоюз «Независимость»). Позже, уже будучи в профсоюзном движении, я испытал влияние либеральных идей. В США многие реальные профсоюзы могут придерживаться правых, а иногда и консервативных взглядов – например, профсоюзы плотников или водителей.
Кризис и распад КСД
Главная проблема в том, что запрос от профсоюза поступает, когда конфликт уже начался и борьба в целом проиграна. Это происходит потому, что мы все в каком-то смысле дилетанты – мы вписываемся в движение, где нет традиций, школ или курсов, где можно было бы учиться на чужих ошибках. Профсоюзники часто не имеют элементарного опыта и не замечают признаков, что конфликт вот-вот начнётся. А нужно действовать на опережение: готовить ресурсы, связываться с союзниками, строить планы и атаковать, а не ждать первого шага работодателя.
Как только работодатель сделает первый шаг – вся инициатива окажется у него. Нужно постоянно держать инициативу в своих руках и самим «рисовать сюжет». У профсоюзников, за редким исключением (когда есть гении и таланты), таких навыков нет. Обычная картина: профсоюз пишет письмо – работодатель отвечает письмом, профсоюз идёт на переговоры – работодатель его посылает, профсоюз обращается к работникам – те не готовы. В итоге приходится идти на конфликт, а работодатель уже давно выстроил свой план.
Например, во время разбора ситуаций на «Форде» в 2014-2015 годах (уже после КСД, работая преподавателями в ЭГИДЕ) мы обнаружили, что у завода четыре или пять разных юридических лиц. Мы задались вопросом: зачем это сделано? Вместе с профсоюзниками выяснили: чтобы в случае сильного профсоюза можно было увести производство в другое юрлицо, оставив профсоюз с пустыми руками. Эта схема была создана ещё в 2008 году, а внимание на неё обратили только в 2014-м. Вокруг происходят важные вещи, но люди часто просто не задумываются.
Порт – это яркий пример. В конце 80-х – начале 90-х докеры организованно вышли из советского профсоюза водного транспорта, создали свою секцию, а затем и независимый профсоюз. Они полностью контролировали ситуацию, работали по правилу “закрытого цеха”, когда без согласия профсоюза нельзя было принять на работу ни одного рабочего. На Западе таким могут похвастаться редкие профсоюзы.
Докеры настолько владели ситуацией в порту и стивидорных компаниях, что Лисин не мог напрямую с ними бороться. Тогда он создал Морское кадровое агентство (МКА), куда набирали иногородних и гастарбайтеров. Во время забастовок заказы передавались в МКА, где люди работали за меньшую плату, без гарантий и коллективного договора. В стивидорных компаниях, где профсоюз сохранял контроль, Лисин просто не набирал новых сотрудников. Докеры старели и уходили, численность в профсоюзных компаниях сокращалась. Сильный профсоюз постепенно терял силу: если раньше в нём было около 3000 человек, то сейчас – около 200. В других объединениях, например в ПКТ (Первый контейнерный терминал в порту Петербурга – прим. ред.), ситуация немного лучше – 300–400 человек, там консультирует Федотов (один из лидеров Российского профсоюза докеров (РПД) в Санкт-Петербурге – прим. ред.), но где руководит Ломтадзе (председатель ППО РПД Морского порта Санкт-Петербурга – прим. ред.) – там всё потеряно. Лисин выиграл стратегически, проигрывая тактически, взяв профсоюз измором.
Если обобщать, то ключевые проблемы во взаимодействии КСД с профсоюзами выглядели следующим образом:
1. Запоздалая реакция. Профсоюзы постоянно пропускали начало конфликта. Вступали в борьбу, быстро осознавали свою слабость и только тогда обращались за помощью. К тому моменту инициатива была уже у работодателя.
2. Потребительское отношение. Профсоюз часто смотрел на запрос о солидарности как клиент, а не как партнёр. Хотел «купить» помощь у КСД, чтобы те провели кампанию за него. Но суть в том, что сам профсоюз должен напрягаться, организовывать своих людей. Это коммерческое отношение не соответствует ценностям рабочего движения, но возникает постоянно.
3. Конфликт интересов и ревность лидеров. Лидеры профсоюзного движения часто не хотели делить авторитет среди рабочих с внешним движением. Они ревностно относились к сторонней помощи, боясь потерять контроль над ситуацией. Для “демократичного лидера” демократия хороша ровно настолько, насколько укрепляет его собственную власть. Встаёт вопрос: это объективное свойство человека, и можно ли его переломить, или нужно подстраиваться? Для плавного сближения и преодоления недоверия возникала идея иметь постоянного связного внутри профсоюза – человека в профкоме, который информировал бы о реальном положении дел и помогал выстраивать доверительное взаимодействие. Это срабатывало (ПрофТЭК).
4. Недолговечность активности союзников. Энтузиазм активистов в КСД редко длился больше года. Работа в Комитете требовала альтруизма, труда на других, а профсоюзники – люди прагматичные, не готовые чрезмерно жертвовать личными интересами.
5. Обвинения в политизированности. Несмотря на то, что КСД занимался сугубо практической помощью, профсоюзы иногда обвиняли его в политических мотивах, что создавало дополнительное напряжение.
И тогда получалось, что профсоюзники постепенно уходили из активной работы, а постоянным связующим звеном в итоге оставался только я. Я пытался их встряхнуть: «Ребята, вы что? Такое шикарное дело из-за вас закончится!». А они отвечали: «Ты будешь нашим представителем. Ты рассказываешь им о нас, а нам – о них. Ты – наше связующее звено».
Так с большинством профсоюзов и получилось: они звонили мне, я звонил им. Более двух лет я был этим узким каналом.
Леваки из КСД почему-то очень робко, почти не пытались сами налаживать прямые связи с рядовыми профсоюзниками. Возможно, они сами себя ограничивали, чтобы у профсоюзников не возникло подозрений, что за их спиной что-то делается. В итоге они оказались как бы «за бортом» живого процесса. Я приносил информацию и старался действовать честно, и, условно говоря, «красные» ребята мне доверяли. Но они говорили: «Вадим, ты один. Что это? Давайте тогда принимать политическую платформу. Пусть КСД станет политической платформой». Правые в такую структуру не вписывались по определению, профсоюзники оставались со стороны, а я оказывался в одиночестве и, с их точки зрения, в меньшинстве. Это особенно обострилось в такой постановке вопроса.
Формально я не был начальником – я не люблю ни начальников, ни быть начальником. Но при этом: связь с политиками – это я. Представление позиции профсоюзов в важных вопросах – тоже я (хотя иногда приходили профсоюзники, но постоянно – только я). Рассылка КСД для профсоюзов – её вели мы, но организовывал и вёл опять же я. Организация складчины – снова я получал деньги от профсоюзов, вёл их учёт и отчитывался перед КСД и перед теми, кто дал деньги. Координация действий – я распределял задачи среди активистов КСД, вся база данных и контакты были у меня. Представительство – я выступал от имени КСД на профкомах, приезжал «как барон», и на меня смотрели с уважением, что, конечно, было приятно. Ты приезжаешь – у тебя городская структура за спиной, тебя слушают.
– Получается, всё было сосредоточено в одних руках?
Да. И как бы я ни старался относиться к этому честно и бескорыстно, суть это не меняет. Ребята видели, что профсоюзы ушли на периферию. Они смотрели на нас как на бесплатное приложение к себе, которому ещё можно и недовольство высказать: «Что это вы провели пикетирование – и никакого результата?». А мы приходили в самый последний момент, вот и результата не было.
Перед Первомаем 2009 года произошёл очень серьёзный конфликт. Лидер МГРД Руслан Юсифов – активный парень, один из стержневых ребят в КСД – стал категорически настаивать, что КСД должен выйти на первомайскую демонстрацию с политическими лозунгами. Он заявил: «Если вы не хотите – вы не можете мне запретить. Я пойду в колонне КСД и повешу плакат “Да здравствуют Советы на Марсе!” – это будет моё решение».
Возникла проблема с профсоюзниками. Например, Леонид Гусев, председатель профсоюза «ПрофТэк», – убеждённый правый, антикоммунист и антисоветчик. Для него любая попытка «тянуть влево» была неприемлема: «Идите вы нафиг, я свой профсоюз отверну, не буду поддерживать». При этом он регулярно финансово поддерживал акции КСД. Тут начинаешь понимать политиков, которые думают: «Надо бы этого отодвинуть, но с другой стороны он деньги всё время даёт». И начинаешь искать компромиссы, договариваться.
Я оказался в ситуации, когда часть леваков требует политической повестки и некоторые профсоюзы (например, Этманов от МПРА) её поддерживают, но другая часть профсоюзников категорически против. Что делать? Выходить одной колонной уже не получается – это раскол. Я уговаривал Руслана: «Давай не ссориться из-за политики сейчас, давай через десять лет».
– Но у вас же в принципах сказано: если есть акция, и одни её поддерживают, а другие нет…
Есть колонна, есть участники, которые все готовы идти.
– Может, распределить их по разным группам?
Мы не смогли до этого договориться. Некоторые профсоюзники говорят: «Под красным флагом мы в принципе не пойдем», и, естественно, свой профсоюз не приведут.
– Но тот принцип, о котором ты говорил, он же примерно так и работает: люди не договариваются единообразно, каждый действует по своей воле?
Да.
– Одни делают, просто, одно, другие другое, это считается нормальным.
Но тут оказалось, что придётся действовать прямо на глазах друг у друга, плечом к плечу. И мы этого напряжения не выдержали. Буквально несколько профсоюзов поддержали левую повестку, а другие, включая докеров, сказали: «Нафиг нам это надо». Конфликт с Русланом обострился, Этманов его поддержал, и у нас с Этмановым тоже возник конфликт – дошло до личных оскорблений.
В итоге 1 мая мы всё же провели демонстрацию без политической повестки, просто по явочному порядку. Часть ребят шла чуть поодаль от основной колонны.
– Мне рассказывали что в группе МГРД прозвучала фраза: «Если вы запретите выходить с политическими лозунгами и красным флагом на 1 мая, то мы ваших же рядовых участников будем агитировать против профсоюзов».
Да, Руслан именно так и сформулировал на совещании перед 1 мая. Там собралось человек тридцать – и леваки, и профсоюзники. Мы пытались договориться, а я ему ответил, что если он так поступит, то я буду всех профсоюзников склонять полностью заблокировать им все связи на предприятиях. Хотя я этого совершенно не хотел, потому что считаю, что союзники должны поддерживать друг друга, а не запрещать. В общем, мы тут разошлись.
– А что произошло летом?
После 1 мая мы собрались ещё раза два, но этот принципиальный вопрос уже не позволял решать даже технические моменты. Да их и не было. Начался спад. Май – это уже почти лето...
– Получается, конфликт возник на спаде?
Да, и на общей усталости, и на нездоровой ситуации: я один, не желая того, оказался в роли ключевого координатора. На таком фундаменте не вырасти. Даже если бы был подъём, это бы мешало. А профсоюзники были настроены по-своему. Я понимаю это так: логика ситуации привела к закономерному концу всей инициативы.
– А какую позицию заняло ДСПА?
ДСПА поддержало позицию, что политическая повестка не нужна. Кстати, Маленцов из профсоюза «Защита»(Красный профсоюз РКРП – прим. ред.) тоже высказался, что можно обойтись без политики, чтобы не раскалывать движение. С одной стороны, мы полностью на коммунистических позициях, а с другой – во имя единства. Но Руслан упёрся, и Этманов тоже.
Тогда я создал Альянс солидарности. Почему? Это была моя инициатива. Я обратился ко всем профсоюзникам, с которыми мы работали, и сказал: «Смотрите, у нас есть большой наработанный опыт, связи, взаимное доверие. Этого терять нельзя. С одной стороны, всё здорово, но с другой – инициатива очень уязвима, и часть политиков готова поставить её на грань краха. Давайте перестроим всё по-другому».
Предложение было такое: правом голоса в Альянсе обладают только представители профсоюзов. Если, например, Руслан получает мандат от какого-то профсоюза – ладно. Без этого он не имеет голоса. И я там тоже не имел голоса (точнее, имел, пока был в профсоюзе «ПрофТэк», а потом потерял). Таким образом, политические организации в Альянсе солидарности потеряли право участия в ключевых решениях, что, на мой взгляд, тоже плохо.
Руслан сказал: «Ну и ладно, будем существовать без вас». КСД ещё несколько раз собирался до конца года, а потом всё затухло. Альянс солидарности, по-моему, не провёл ни одной акции. Лето – обычно время спада, а осенью уже не получилось.
Моя перестройка не привела к тому, что Альянс заработал. В нём были, например, Георгий от ДСПА и Алёша Пряхин от РКСМ(б), они согласились быть на вторых ролях, помощниками. Всё равно работа не пошла. К тому же у меня это совпало с чудовищным выгоранием – я выпал из всей общественной работы больше чем на два года.
На руинах КСД в 2010 году возник Центр взаимопомощи рабочих (ЦВР), который действовал около трёх лет. Лидерами были Пётр Принёв и Леонид Родин.
– В чем было отличие ЦВР?
У них было голосование большинством, мандатная система (представительство от организации). Пётр Принёв тогда был профсоюзником и представлял профсоюз полиграфистов «Packaging» (он и в КСД в самом конце немного был). Леонид Родин – от профсоюза ПрофТэк. При этом партийная повестка полностью отсутствовала (политическую они принимали). Было и другое важное отличие: они стали поддерживать не только трудовые вопросы, но и экологов, жильцов общежитий, а также помогать индивидуальным заявителям. Помогали, пока сами не надорвались. Всё это тоже кончилось в 2013 году.
В 2015-м несколько человек из разных профсоюзов вдруг обратились ко мне: «Слушай, Вадим, может, имеет смысл возродить КСД?». Я тогда подготовил целую презентацию с общим мотивом: «Ничего не возродить, потому что ситуация не созрела для реальной общей деятельности. Для этого нужны объективные условия».
Надо было сказать не так. Надо было сказать: «Возрождайте, дело в ваших руках».